Счастливая девочка растет.

Я прочитала вторую книжку Нины Ширман "Счастливая девочка растет". Книжка не менее замечательная, но немножко грустная. Впереди первой книги была победа, а впереди второй книги наша жизнь, попрежнему столь далекая от совершенства. Ко второй книге есть фотографии, я выбрала отрывки к фотографиям и те, что мне показались важными Давайте читать вместе.

— Девочки, в вальсе особенно важна прямая спина, радость внутри вас и чувство, что с каждым витком вы взлетаете всё выше и выше!

Мы сидим в лесу, на поляне, Мамочка ест яблоко, Папа что-то Ёлке рассказывает, а я думаю: ведь год назад, когда мы сидели с Бабусей на этой поляне, была война, она ещё не закончилась, и не было Мишеньки. Правильно Мамочка сказала тогда, в День Победы: теперь все люди будут счастливыми!

И у нас появился Мишенька, я с сентября пойду в Эллочкину школу на Безбожном — это очень хорошая школа, и в лагере хорошо, и Сони нет.

И осенью нам с Анночкой сошьют новые пальто, и не только зимние, но и демисезонные! И я стала лучше петь и немножко могу аккомпанировать себе на рояле!

И теперь мы все счастливые!

Страшные сны

Мне приснились два страшных сна. Раньше мне никогда не снились сны. Папа сказал, что сны снятся всем, просто не все их помнят. Я не знаю про всех, но я обычно кладу голову на подушку, открываю глаза — а уже новый день!

А тут подряд два дня я просыпаюсь не от того, что новый день, а от страшного сна. Первый страшный сон мне приснился вчера. Сон такой: я слышу странный шум… или гул, но я не на земле — где-то высоко в небе. И я вижу, как передо мной, но чуть ниже, летят бомбы — я знаю, что это бомбы, они гудят, свистят, я вижу, как они долетают до земли и там — взрыв. Мне так страшно, я хочу крикнуть, но не могу, мне кажется, что я громко кричу, но я не слышу своего голоса. Вокруг нет ни одного человека — только небо и бомбы летят, летят вниз… и взрывы. Я опять кричу… и просыпаюсь. Лежу в своей кровати мокрая, как при воспалении лёгких.

...Сегодня мне опять приснился страшный сон! Я на земле — и здесь вся наша семья, кроме Мишеньки. Мама, Папа, Бабушка, Эллочка, Анночка и я — мы все стоим, прижавшись друг к другу, около какого-то большого камня или кучи земли. Воют самолёты, свист падающих бомб и взрывы. Мы все смотрим наверх — там очень много самолётов, из всех падают бомбы, но перед нами и около нас. И вот один самолёт прямо над нами — из него падают бомбы, они сейчас нас взорвут. И у меня в груди такая… тоска… я никогда не знала, что такое тоска, а теперь я знаю — эта тоска, потому что мы сейчас все умрём. Бомбы всё ближе и ближе — сейчас мы все умрём, и вдруг быстрая мысль в голове, так Мамочка говорила во время войны: «Если уж суждено погибнуть, то это счастье, если мы погибнем все вместе, всей семьёй!» И сразу тоска проходит — мы же здесь все вместе, вся семья, и это большое счастье. Бомбы совсем близко, а мне не страшно, потому что мы умрём все вместе. И я чувствую такую нежную радость, как будто всех обнимаю… и просыпаюсь.

— Интересно, как сейчас преподаётся язык? — задумчиво говорит Мамочка. — Покажи мне, пожалуйста, ваш учебник английского.

Вынимаю из портфеля учебник, даю Маме, мы садимся за столовый стол и листаем учебник.

— Какой последний текст ты знаешь? — спрашивает Мама.

— Вот этот, — показываю.

— Нинуша, прочитай, мне очень интересно!

Я читаю — текст небольшой. Закончила. Мама думает, берёт меня за руку:

— Этот текст, Нинуша, ты читала не по-английски, ты читала его по-русски.

— Почему? — Я ужасно удивляюсь.

— А потому что есть такое важное, очень важное понятие — произношение и «тьюн»! — Мама говорит очень серьёзно. — Ну, про «тьюн» сейчас вообще забудем, а вот произношение у тебя русское! Нет такого английского слова «зис»! И нет такого английского слова «зе»! Сейчас я тебе прочитаю, как это звучит на родном языке текста. На английском!

Мамочка читает. Как красиво и совсем по-другому! Я расстраиваюсь.

— Расстраиваться не надо! — говорит Мама. — Ты читаешь так, как тебя научили, а учили тебя уже почти месяц. Сейчас я тебя быстренько переучу!

— Нет, Нинуша! — смеётся Мамочка. — Уже вот тут, — Мамочка гладит свой живот, — он был мальчиком. Наверное, он так мир познаёт, ведь посуда — это очень интересно, там такие разные вещи рядом: селёдочница, блюдо и фарфоровая подставка для яиц. Это же совсем на игрушки не похоже! Будем следить за процессом. — Мамочка смеётся.

...А Бабушка говорит: ваша Мама украсит любое платье!

Мой день рождения

Сегодня 20 ноября 1945 года — мой день рождения, мне исполнилось девять лет. Утром на моём стуле было столько подарков — все замечательные! Но самый замечательный от дяди Миши Шнирмана — маленький, по длине меньше пенала, чемоданчик. Он синевато-серый, совсем как настоящий, очень красивый, а внутри конфеты. Мамочка меня спросила, что мне понравилось больше всего. Я сказала, что чемоданчик и лента, чтобы бантик делать. Мамочка, по-моему, была очень довольна.

Но я банты не люблю, особенно когда бант такой же, как голова, по размеру и сидит на макушке и у девочки короткие волосы! Мне нравятся не очень большие банты. Вот если хорошая коса, то на ней мне нравится бант. Если косы корзиночкой подвязаны, и косы нормальные, и с каждого бока по банту — тоже неплохо. А мне подарили такую красивую ленту! Мне очень нравится, что она не одноцветная, а в сиреневые и синие полосочки. Мамочка сделала бант и прикрепила его мне к волосам. Я побежала, посмотрела в зеркало — мне понравилось!

Анночку я не просто люблю, а после одного случая в 1941 году в эвакуации — она тогда очень испугалась и свалилась за сундук, и я не сразу её вытащила — я всегда, когда могу, за ней слежу, чтобы с ней что-нибудь не случилось. Я думаю, что если бы она была похрабрее и не плакала так часто, то с ней бы вообще ничего не случалось, потому что… вдруг меня рядом нет или этого Алёши? И я решила тренировать её на храбрость. Я придумала смешную и глупую короткую игру — мне казалось, что если я её натренирую ничего в этой игре не бояться, то она станет значительно храбрее! А уже потом я её научу: если на тебя какой-нибудь мальчишка кричит или говорит, что сейчас тебя поколотит, надо крикнуть на него ещё сильнее, а голоса у нас у всех очень громкие, ногой топнуть и показать ему кулак — но это потом, потому что я знаю, сразу всему научить нельзя! И я решила начать её тренировать с этой игры — играем дома, и нас всего двое. Я рассказала ей про игру, а про топать ногой и про кулак пока рассказывать не стала — она может испугаться, потому что она ещё не храбрая. И я рассказала ей, для чего эта игра, что я хочу, чтобы она ничего не боялась. А игра такая: я зарываюсь на нашей вешалке под все пальто, только ноги видны, она в это время сидит в детской, когда я зарылась как следует, я начинаю оттуда несчастным-несчастным глухим голосом, как будто я задыхаюсь, громко, чтобы было из-под пальто слышно, стонать: «Помогите!» Игра, конечно, очень глупая, но я знаю Анку — она боится, даже когда на неё кричат. Я уверена, что она уже в первый день перестанет бояться, ведь она знает, что там я, и будет просто хохотать, потому что, как говорит Бабуся, «мы все — хохотушки».

А ей надо — ну это, по-моему, просто ерунда, — надо разгребать все пальто, смеяться и говорить: «Я знаю, кто там сидит!»

А я буду говорить: «Нет, я не Ниночка… Помогите!» А она должна хохотать и говорить: «Нет, ты Ниночка!» Добраться до меня и закричать и захохотать: «Это Ниночка!» А я, пока она до меня не доберётся, всё время буду стонать: «Помогите, помогите!» Анночке эта игра, по-моему, сразу не очень понравилась, она всё выслушала и говорит:

— А вдруг мне будет страшно?

Я очень удивилась и говорю:

— Анночка, ну ведь ты знаешь, что под пальто я, Нина, и там не может быть никого другого?

— Да, знаю, — говорит.

— Ну давай попробуем, — прошу её.

— Хорошо! Давай попробуем! — Она соглашается, и я вижу, что ей самой интересно.

Она идёт в детскую, я зарываюсь в пальто, там душновато, и начинаю глухим голосом стонать:

— Помоги-и-и-те!

Прибегает Анночка и спрашивает дрожащим голосом:

— Ниночка… это ты?

Я тогда совсем несчастным и глухим голосом вою:

— Я не Ниночка! Помоги-и-и-те!

Анночка начинает быстро-быстро разгребать пальто и кричит, слышу по голосу, что очень боится:

— Ниночка, ну ведь это ты?

— Я не Ниночка! — тихо вою из-под пальто. — Помоги-и-и-те!

— Ты Ниночка! Ну скажи, что ты Ниночка!

Непонятно уже, где она пальто разгребает, потому что от страха ничего не соображает. И вдруг я разозлилась — ну ведь всё ей объяснила, и прекрасно она знает, что это я, так чего реветь собирается? — и как завою голосом совсем далёким, неизвестно откуда идущим:

— По-мо-гы-тэ-э! — Вот, думаю, какой хороший голос получился — прямо страшный!

А у Анночки руки слабые, она плохо разгребает, потом от страха, наверное, всё упускает — и заплакала:

— Ниночка, это же ты???

Но я продолжаю своим страшным, тихим голосом стонать:

— Я не Ниночка! По-мо-гы-тэ-э!

Тут она до меня докопалась, плачет, я схватила её за руку, привела в детскую, сели мы с ней на Бабушкину кровать. Я вытерла ей слёзы — у неё всегда в кармане платочек есть — и спрашиваю:

— Анночка, ну почему ты плакала?!

— Потому что очень страшно! — говорит Анночка, и так печально говорит.

— Ну почему тебе страшно, ведь ты же знаешь, что это я, Ниночка!

— Но я же тебя не вижу!

Так, думаю, с первого раза не получилось.

Рядом с нашим большим каменным домом есть маленький деревянный.

Вообще, я не знаю, кто там живёт, но точно знаю, что там живёт наш дворник и его сын Чинар. Чинар, наверное, на год или два старше Эллочки. У него серое лицо, серые глаза, он очень плохо одет, быстро ходит, никогда не улыбается, а когда я с ним здороваюсь — а я с ним всегда здороваюсь первая, потому что младший должен первым здороваться со старшим, — он, не глядя на меня, кивает головой.

Я спросила у одной девочки из нашего двора, почему Чинар никогда не играет с нами в лапту и почему никто с ним не разговаривает, и он… ни с кем не разговаривает. Девочка засмеялась и сказала:

— Он же сын нашего дворника-татарина, кому он нужен?

Я очень удивилась и поразилась:

— А при чём тут папа — дворник и татарин? Если он татарин, он что, с нами в лапту играть не может?

Девочка на меня посмотрела, пожала плечами и сказала:

— Спроси у своей мамы, она тебе всё объяснит!

Пришла домой, всё Маме и Бабушке рассказала, Анка тоже слушала.

Мама с Бабушкой долго молчали. Бабушка сидела, закрыв лицо руками, Мама куда-то смотрела. Потом Мама говорит:

— Помнишь, Мамочка, когда в начале тридцать седьмого арестовали Лялиного отца, весь двор от них шарахался, мы были единственной семьёй, которая с ними общалась. А когда мы позвали Лялечку к Ёлке на день рождения, ко мне потом приходила её мама — она так плакала, так меня благодарила, это было очень тяжело. Но я тогда думала: тридцать седьмой год, страх — понятна хотя бы причина. Но что сейчас? Мамочка говорит, а у меня такие странные мысли: почему Лялиного отца «арестовали» — он не хулиган, не вор, он не может быть «врагом народа», он хороший, добрый и научный работник, я его знаю, он живёт в нашем подъезде? — В кого превращаются наши люди… страшно подумать! — Бабушка смотрит прямо и строго. — Что будет лет через… двадцать — тридцать? — Мамочка! — прошу я её. — Я ничего не понимаю… тридцать седьмой год… двадцать — тридцать лет? Ну почему они не хотят играть с сыном дворника? — Если дети не хотят играть с сыном дворника и татарином, — говорит Мамочка спокойно, — значит, их родители плохие, глупые и ничтожные люди. Я вспомнила нашего дворника. Когда я училась в железнодорожной школе, я каждое утро проходила мимо него. Зима, на улице темно, наш дворник подметает и убирает снег. Я говорю ему: «Доброе утро!», он кивает мне головой, и я понимаю: он меня слышит и тоже желает мне доброго утра.

И в этом году я решила, что тоже обвяжу кружевами платок Мамочке в подарок. ...

Сижу и так спокойно делаю стежок за стежком, не спешу, а когда не спешишь, быстрее получается. Нитку новую вдела. Короткую, потому что Бабуся очень хорошо и смешно говорит: «Длинная нитка — ленивая девка». Сижу, подрубаю, спина заболела. И вдруг — раз! — я уже всё подрубила! Ух, как я рада! Поднимаю голову — Ёлка стоит и смотрит на нас, на меня и на платочек.

— Ну вот! — говорит Ёлка. — А то всё «не могу, не могу» — всё ты можешь! Нормально платок подрубила. Сейчас поем и покажу, как кружева вязать.

— Ты Мамочке связала платок в подарок? — спрашиваю у Ёлки.

— Давно связала, — кивает Ёлка.

— Покажи его, пожалуйста, — прошу, — и положи сюда, на столик.

Ёлка голову опустила, думает. Полезла куда-то в свою атаманку, вынула маленький бумажный кулёчек, развернула, вынула платочек и положила на наш столик — мы с Анкой ахнули. По размеру платочек такой же, как у меня, но он мало заметен, потому что это не платок, а сплошные кружева — кружева, как волны. И так замечательно цвета подобраны! Очень красиво!

И тогда я рядом положила свой платок. У Островского не так уж часто, но бывают описания очень красивых дамских платьев, и рядом можно из его же пьес найти какую-нибудь служанку из бедной семьи — ну, как она одета. Вот такая же разница между нашими платками.

— Смотрите, девочки, — говорю, — Ёлкин платочек для прекрасной дамы, а мой — для сироты!

— Нет, Ниночка! — вдруг очень серьёзно говорит Анка. — У сирот не бывает платочков.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что у сироты нет Бабушки, Мамочки, Папы, нет сестёр и брата! — очень уверенно объясняет Анночка. — Кто ему платочек обвяжет?

Мы с Ёлкой переглянулись.

— Нинуша! — говорит Ёлка, а я так люблю, когда она меня Нинушей называет, как Мамочка. — Как ты считаешь, в такой платочек кто-нибудь сморкается?

— Нет, конечно! — говорю, и самой как-то об этом неприятно думать — уж очень у Ёлки платок красивый, да и в мой не надо сморкаться.

— Вот именно! — радуется Ёлка. — Эти платочки совсем для другого: пот стереть с лица, крошки с губ стряхнуть, пятнышко какое-то случайное на лице или руке вытереть. И у каждой женщины должны быть такие платочки. Так вот! — И тут Ёлка говорит почти торжественно: — Мои платочки Мама будет носить по праздникам, они праздничные, а твой платочек она будет носить каждый день — он для каждого дня. Она его несколько раз за день из кармана вынет и подумает: «А это Нинуша для меня обвязала!»

Я глажу Ёлку по плечу. Платок не изменился, а я счастлива!

— Дети, — сказала она, — мы будем проходить великого русского поэта Некрасова. Он написал изумительную поэму «Мороз, Красный Нос». Завтра урок — тот, кто выучит наизусть к завтрашнему уроку весь текст из учебника, получит пять с плюсом! — И улыбка её стала настолько сильной, что мне было непонятно, как она её уберёт. Я быстро пролистала учебник, нашла — ну страниц двенадцать стихотворного текста, может — четырнадцать. Так, как «учат» наши девочки, за один день не заучить. Но я никогда ничего не учу — я просто читаю, представляю — и всё запоминается. Можно, как говорит Папа, «сфотографировать», я умею, но стихи фотографировать мне не нравится. Ксенична, ты попалась! — Дети! Вот пример того, что терпение и труд — всё перетрут! Я про себя так хохочу, потому что именно за эту поговорку она мне однажды влепила пару. Я никогда не спрашиваю учителей, за что они мне поставили такую или другую отметку. Поставили… и поставили! Но тогда она сама меня задержала после урока и пристала: — Ниночка! Я никак не ожидала от тебя такой грубейшей ошибки! И показывает мне на одно слово — оно жирно так подчёркнуто и перечёркнуто. А фраза в диктанте была такая: «Терпение и труд — всё перетруд!» — так у меня было написано. Она говорит: что это за слово безобразное — «перетруд»? Я говорю: — Обыкновенное слово! Она закипает и ласково спрашивает: — А какая это часть речи, Ниночка? — Существительное! — говорю. — Что-о-о? Какое существительное? — Она от возмущения забыла про все свои кривляния и как заорёт: — Это — гла-гол! — Да какой глагол? — Я тоже возмутилась и почти кричу: — Труд — это тяжёлая вещь, может быть — очень тяжёлая! А терпение, Ксения Кузьминична, это значительно хуже труда! Так что «терпение и труд» — это такой ужасный перетруд, что хуже некуда! Перетрудился человек от этого терпения — ну всё же понятно!

Удивительный подарок В этом году мы хотим сделать Мамочке на день рождения настоящий взрослый подарок. От нас троих! И мы несколько месяцев копим деньги, которые нам Мамочка даёт на завтраки, кино и мороженое. Это всё Ёлка придумала, она такая молодец! Но она нам не разрешила «экономить на завтраках», а только на мороженом. Потому что, сказала она, завтраки вообще не обсуждаются, кино тоже — дома спросят, что смотрели, как понравилось и что именно понравилось. Остаётся мороженое — но копили долго и много накопили — всё-таки нас трое!

— А что мы купим? — Мы чуть не хором с Анкой спрашиваем.

Мамочкин день рождения! Мы утром ставим цветы в вазы, а потом торжественный момент — дарим подарок, хором поздравляем с днём рождения! Эллочка просит:

— Мамочка, разворачивай аккуратно!

Мамочка аккуратно разворачивает и застывает — любуется. Она качает головой, как будто сама себе не доверяет, берёт чашку в руки, разглядывает, ставит на стол, обнимает нас всех троих, целует по очереди.

А сейчас у меня такое чувство, что Ленинград и не суровый и не холодный и что он мне улыбается очень сдержанной улыбкой, как дядя Миша. Они так похожи с дядей Мишей — прямые, строгие, скромно одетые, сдерживающие свою любовь и радость, но мне она видна. Я понимаю, что нельзя человека сравнивать с городом, но почему-то сравнивается!

— Нет, ты умная, хорошая, смелая девочка! Ты никому ничего не будешь рассказывать, но ты ничего не будешь бояться! — И Мама смотрит мне в глаза. — Всё у нас тогда будет хорошо! А сейчас поди приляг на Бабушкину кроватку широкую, возьми хорошую книжку и почитай — отвлекись!

— А Сталин, Мамочка… он… знает? — спрашиваю и боюсь услышать ответ.

— Всё знает! Абсолютно всё!

— Я пойду, — говорю, — поваляюсь, почитаю.

— Иди, родная, всё у нас будет хорошо!

Я беру какую-то книгу, ложусь на Бабушкину кровать, делаю вид, что читаю, чтобы со мной никто не разговаривал. И вспоминаю 800-летие Москвы, маленького мальчика, кровавые пузыри. А ведь у Квитко написано в стихотворении, что Сталин спасёт тебя, где бы ты ни был — в лесу, тундре или на море! А мы были совсем рядом с Кремлём — почему же Сталин не спас его? Значит, это всё обман! Всё обман! Какой уж там «диван»!

Значит, есть моя семья, немного близких друзей и родных, есть просто хорошие люди — и есть они.